ПОСЛЕДНИЕ НОВОСТИ
07.07 | Проект НИР «Восстановление облика павших воинов» Лаборатории антропологической реконструкции ИЭА РАН
05.07 | XIV Конгресс антропологов и этнологов России в 2021 г.
03.07 | Вебинар исследовательской группы антропологии инвалидности 7 июля
02.07 | Конференция в Институте социальной антропологии Общества Макса Планка в 2021 году
01.07 | Проект НИР «Восстановление облика павших воинов» Лаборатории антропологической реконструкции ИЭА РАН
01.07 | День рождения Сергея Александровича Арутюнова
27.06 | Онлайн-семинар «Лето с Историчкой: открытые электронные ресурсы ГПИБ России» 2 июля
27.06 | Доклад Д.А.Функа «Социальная антропология в условиях пандемии» 26 июня
27.06 | Видео семинара «Датируя Ирокезию: уточненные временные рамки объединения, конфликта и ранних европейских влияний на северо-востоке Северной Америки» 26 июня
26.06 | Видео IX Международного Американистского симпозиум «История Америки: человек, народы, культуры» 24-25 июня
МЫ НА Facebook
СЕРИЯ НАРОДЫ И КУЛЬТУРЫ
ПОЛЕЗНЫЕ ССЫЛКИ
ФОТОГАЛЕРЕЯ

 Новости

Жизнь института
  Доклад А.В. Беловой на заседании Ученого совета
Среда, 08 Октябрь 2014
30 сентября 2014 г. состоялось заседание Ученого совета института, на котором был заслушан доклад д.и.н. А.В. Беловой "Гендерная антропология: предмет и перспективы исследования (на примере анализа повседневности российских дворянок)".

30 сентября 2014 г. (вторник) в 14:30
зал совещаний
заседание Ученого совета ИЭА РАН

Анна Валерьевна Белова,
доктор исторических наук

Гендерная антропология: предмет и перспективы исследования
(на примере анализа повседневности российских дворянок)

I.    Терминологический плюрализм: корреляция антропологии и гендера
•    Anthropology of women, Feminist anthropology (англ.)
Антропология женщин = Феминистская антропология (Г. Мур, Е.И. Гапова, Е.Р. Ярская-Смирнова) = Феминистский проект в антропологии (Е.И. Гапова)
Антропология женщин – женщины изучают женщин (Генриетта Мур)
Антропология женщин – это предтеча феминистской антропологии
Феминистская антропология – это нечто большее, чем простое изучение женщин
Это изучение гендеров, взаимодействий между мужчинами и женщинами, изучение роли гендера в структурировании человеческих обществ, их истории, идеологии, экономических систем и политических устройств
Концепт гендера не может быть маргинализован в изучении человеческих обществ
 
•    Gender anthropology, anthropological study of gender (англ.)
Гендерная антропология (М.В. Рабжаева, Т.Б. Щепанская):
- проблемы андроцентризма в современных культурах
- проблемы признания человека в культуре и в обществе через привнесение категории пола в научный анализ
Предметный вопрос гендерной антропологии:
- каковы место и роль женщин и мужчин в мире природы и культуры,
- что стоит за этими понятиями в каждой конкретной культуре?
Перспективы гендерной антропологии:
гендер сконструирован не только социально и культурно, но и символически
Задача гендерной антропологии - анализ и фиксация различий и иерархий бытия женщины и мужчины в современном мире
Перспективы гендерной антропологии и гендерного подхода в антропологии и этнографии:
- расширяет поле исследовательских практик (за счет включения прежде маргинальных сюжетов и тем),
- способствует целостному осмыслению практик гендерного взаимодействия,
- позволяет представить в научном проекте «точки зрения «действующего субъекта» на его языке» (А. Готлиб), изменить иерархический характер отношений между исследователем и информантом.

•    Feminist ethnography (англ.)
Феминистская этнография (П.В. Романов)
1)    осуществляется по преимуществу женщинами,
2)    полевая работа строится, основываясь на женских особенностях мышления и поведения, а
3)    ключевые информанты – в основном женщины.
Никто не спрашивает женщин, чем они являются сами для себя
(Зиммель Г. Женская культура)
Развитие феминистской этнографии связано с попытками анализа рефлексии женщин
(Skeggs B. Situating the Production of Feminist Ethnography / M. Maynard, J. Purvis (ed.) Researching Women’s Lives from a Feminist Perspective. London: Taylor&Francis, 1994).
Особенности институционализации гендерной антропологии в качестве учебной дисциплины в границах философско-антропологического и социально-антропологического знания
Рейна Рейтер. Женские антропологические перспективы
Т.Б. Щепанская. Гендерная антропология и др.
А.В. Белова. Гендерные исследования в этнологии и социальной антропологии
Релевантность антропологических дисциплин изучению гендера
Вторжение гендерных исследований на территорию антропологических дисциплин
 
II.    Предмет исследования: вариативность понимания
1.    Теория «молчащих групп» Эдвина Арденера.
2.    Термины «традиция», «традиционные» культуры и контекст повседневности. Придание смысла повседневности.
3.    Оценочная универсализация против многообразия культурной реальности.
4.    Разрушение предубеждений традиционной антропологии.
5.    Предубеждения в отношении дворянок:
1)    отнесение к т.н. «праздному классу»;
2)    сплошная вестернизация;
3)    необразованность;
4)    проблема немотствования;
5)    отсутствие связей с русской крестьянской культурой;
6)    отказ от опоры на традицию и традиционную культуру.

III.    Концепт повседневность и женская повседневность (women’s everyday)

Тема взаимосвязи истории повседневности с женскими и гендерными исследованиями нашла особое решение в работах женщин – историков и этнографов, – представительниц немецкой и английской историографий. В частности, Карола Липп (Carola Lipp, Göttingen), специалист в области культуры повседневности в эмпирических культурных исследованиях и этнографии, настаивает на тесном соединении этих синхронно развивавшихся исследовательских полей. С ее точки зрения, женские и гендерные исследования часто относят к исследованиям повседневности ввиду того, что будни (der Alltag) «как место прямой коммуникации и удовлетворения непосредственных потребностей аналогичны господствующей дефиниции гендерного характера жизненного пространства женщины (der Lebensraum der Frau)» (Lipp C. Alltagskulturforschung in der empirischen Kulturwissenschaft und Volkskunde). Она утверждает, что именно в женских исследованиях с их «микроскопическим взглядом» возникло большое число работ под заглавием «женская повседневность» (Frauenalltag), посвященных «жизненным и рабочим отношениям женщин всех слоев» (от работниц и служащих, крестьянок, портних или водительниц речных судов до супруг профессоров). К.Липп делает чрезвычайно важный вывод о том, что женские исследования форсировали развитие исследований повседневности. По ее мнению, начавшееся в ранние 60-е гг. XX в. развитие этнографических женских исследований было также очень сильно инспирировано дискуссиями женщин-историков и культурно-антропологическими начинаниями американских феминисток. «Аналогично изменялись и постановки вопросов: от описаний материальной повседневности к символическим аспектам повседневных поступков».

Анна Дэвин (Ann Davin), активная участница английского движения исторических мастерских (History Workshop movement), известная своими трудами по женской рабочей истории, еще в начале 1990-х гг. вынуждена была констатировать, что «мужчины, которые пишут этнически ориентированную историю, до сих пор мало занимались женскими и гендерными темами» (Davin A. Frauen und Alltagsgeschichte). Напротив, феминистские историки, по ее убеждению, аргументируют то, что вопросы социального пола, или гендера, сексуальности, места и опыта женщин являются существенными для видения прошлого, не только обогащая, но и преобразовывая его. Исследование исторической субъективности, идентичности и сознания подчинено задаче «выяснения контекстов, внутри которых формируются многообразные и часто наслаивающиеся идентичности женщин (как женщины, но также как работницы и/или «не имеющей занятия», гетеросексуальной и/или гомосексуальной, матери или нет, замужней или свободной, англичанки и/или ирландки, еврейки, африканки, индианки, западноиндианки, члена того или иного класса), и обнаружения комплексных отношений между идеологией и практикой в этих областях».

На мой взгляд, повседневность – это жизненный континуум, непрерывность опытов, практик, восприятий, а главное, переживаний, реализующих субъективность. Не случайно история повседневности, в отличие от прочих направлений и методологических подходов, – именно «пережитая» история. Объяснение феномена женской повседневности не исчерпывается простой применимостью вышеизложенного определения к субъектам-женщинам. Речь идет о качественной специфике именно женских опытов и переживаний, жизненных практик и восприятий, поведенческих стратегий и отношений.
Под женской повседневностью я понимаю способы проживания и переживания всех разновидностей, форм, сфер и проявлений неинституционализированного женского опыта (как отрефлексированного, так и ментального, вербального и телесного, эмоционального, культурно-символического, хозяйственного, религиозного, сексуального и др.). Важно подчеркнуть, что даже в рамках таких значимых в этнологическом и социологическом дискурсах институтов, как, например, родство, брак, семья и др., собственно женский опыт отличался разнообразием реакций, часто выходил за рамки предписываемых практик и «нормативных» поведенческих стратегий. «Неинституционализированный опыт» только и был специфически женским, ввиду того, что опыт женщин в рамках того или иного социального института, конституируемого мужчинами, в чистом виде таковым не являлся.

IV.    Концепция женской дворянской повседневности
Антропология женской дворянской повседневности – новая тема в российской историографии, позволяющая активизировать ранее невостребованный потенциал всей совокупности источников личного происхождения: писем, мемуаров, автобиографий, дневников, оставленных образованными дворянками и отражающих многообразный спектр их субъективного мировосприятия, жизненных опытов и практик. «Проговаривание» себя стало для большинства из них единственно доступной формой компенсации исключенности из публичного пространства и отсутствия официально признаваемых возможностей для социальной реализации.
Этнокультурная специфика российской дворянской среды ориентировала женщин на одновременную рецепцию западноевропейских повседневных практик и воспроизводство традиционных поведенческих и ментальных стратегий, сближающихся с исконными механизмами трансляции национальной культуры. Данная амбивалентность становилась своеобразным фактором дифференциации «структур повседневности» столичных и провинциальных дворянок, в реализации которых преобладала соответственно та или другая тенденция. Провинциальные дворянки в большей степени сохраняли приверженность в повседневной жизни традиционным ритуалам, связанным с замужеством, беременностью и родинами как основными антропологическими опытами женского бытия.
«Возрасты жизни» дворянок в соответствии с четырехчастной схемой (детство, молодость, зрелость, старость) переживались и субъективно осмыслялись многими из них как периоды репрессирующего нажима и социального диктата со стороны наделенных властью ближайших представителей родственного окружения обоего пола, занимавших формально доминирующие позиции в семье. Это в значительной мере не позволяло им почувствовать и осознать себя не только эмоционально комфортно, но и социально полноценно. Дворянское происхождение и официальная принадлежность к «привилегированному» сословию российского общества не гарантировали женщинам ни личного благополучия, ни социальной защищенности во внутрисословных властных иерархиях. При этом маргинальность провинциальных дворянок становилась для многих из них стимулом к самореализации через неформальные «сети влияния» и вербальное конструирование собственной идентичности в разнообразных автодокументальных текстах. Этнология женской повседневности включала в себя не только участие в социально признаваемых ритуалах и обрядах, в частности свадебном и родильном, но и специфические опыты осознания и переживания возрастных и гендерных различий.                 
Женский дворянский проект в России XVIII – середины XIX в. – это парадоксальное на первый взгляд сочетание эссенциализма, провиденциализма и феминизма. В действительности, оно отражало стремление к максимально более полному самовыражению российских дворянок, которые осознавали свою жизненную цель в одновременной реализации антропологической, религиозной и социальной программы. Такая универсальность не только не была для них внутренне противоречивой, но и задавала максималистское ощущение полноты проживаемой жизни, законченности ее возрастных и повседневных циклов.
Длительное сохранение и воспроизводство ряда практик и представлений в повседневной жизни дворянок, иногда вне зависимости от их общественного положения и места жительства, свидетельствует о традиционном характере культуры российского дворянства, ранее не подлежавшего изучению в таком ракурсе. Указанное обстоятельство вовсе не означает отсутствия какой бы то ни было динамики в антропологических «структурах повседневности» женского провинциального дворянского мира, но характеризует их как «циклы большой длительности».
Этногендерный анализ участия женщин в традиционных обрядах жизненного цикла, не исследованных применительно к дворянской культуре, позволили по-новому интерпретировать социокультурную роль провинциальных дворянок. Разработка аспектов женской телесности, сексуальности и религиозности в контексте дворянского быта (усадебного, городского, столичного, провинциального) как культурно-антропологического феномена дала возможность сопоставить и типизировать повседневные опыты и переживания дворянок с учетом возрастных, статусных, локальных, конфессиональных, этнокультурных отличий и решить проблему этнокультурного конструирования гендера.
Изучение традиционных аспектов дворянской культуры может приблизить нас к разрешению чрезвычайно существенной проблемы ее функционирования на основе сохранения обычаев, традиций и родовых связей.
Жизненный цикл провинциальных дворянок – последовательные переходы из одной возрастной категории в другую: от «малолетки» или «маленькой барышни» (до 5-ти лет), затем «девочки» или «барышни» (от 5-ти до 12-14-ти лет) к «девице» или «взрослой барышне» (от 14-ти до 19-ти лет), позднее к «даме» или «барыне» (от 18-19-ти до 45-ти лет) и, наконец, к «пожилой даме» или «старой барыне» (после 45-ти лет) и «старухе» (60-ти лет и более). При этом переходные этапы, переживавшиеся с помощью ритуала (прежде всего свадьбы и родин), не только сохраняли отдельные традиционные черты и элементы сходства с православной народной средой (жизненный опыт дворянки, выросшей в усадьбе, неизбежно включал в себя представления о быте, нравах, духовном облике крестьян и дворовых), но и были подвержены более отчетливому влиянию социокультурных предписаний и стереотипов, что зачастую психологически затрудняло переход дворянской женщины из одного «возраста жизни» в другой. Тем не менее на протяжении жизненного пути дворянки находили возможности компенсировать психологические трудности интеллектуальной и хозяйственной активностью, устроением семейных отношений, заботой о детях, ведением бытовой переписки или мемуарным обращением к прошлому. Биографии многих провинциалок демонстрируют их превращение из жертв социальных обстоятельств в создательниц своих судеб, несмотря на все культурные запреты и ограничения. Провинциальные дворянки Центральной России в XVIII – середине XIX в. не были безликой, безграмотной массой, как полагали на рубеже XIX-XX вв. многие публицисты и историки. У знатных женщин, обитательниц провинции и представительниц образованной прослойки дворянства, регулярно писавших и получавших письма, аккуратно хранивших официальные документы, образовывались личные и семейные архивы как свидетельства не только интенсивного письменного общения, но и потребности в самовыражении и культурной рефлексии.
Анализ новых субъективных источников, в первую очередь, женских писем, является базой для написания «пережитой» истории российских дворянок. Изучение женской повседневности как способа исторической интерпретации человеческой субъективности во всех многообразных ее проявлениях может стать в российской историографии, как и в западных, одним из реальных вариантов перехода от событийно-политизированной истории структур к антропологизированной гендерно чувствительной социальной истории.

При отсутствии ввиду усугубления социальных ограничений в дворянской среде, в отличие от крестьянской, ритуала перехода в зрелый возраст, в ней длительно сохранялась последовательность традиционной свадебной обрядности.    
Конструкция дворянского свадебного обряда XVIII – середины XIX в.:
1.    Сватовство, иногда с участием профессиональных брачных посредниц (свах). Либо знакомство дворянской девушки с будущим мужем, его ухаживания и официальное предложение о вступлении в брак.
2.    Помолвка.
3.    Принятие родителями девушки (или лицами, замещавшими их) и девушкой (иногда вынужденно) решения о выходе замуж.
4.    Согласие на брак родителей жениха посредством особых «застрахованных писем».
5.    Благословение брака родителями и родственниками невесты. В ряде родов - традиция благословения невесты дядей по материнской линии.
6.    Провозглашение официальными женихом и невестой (пуб¬личное объявление о выходе дворянской девушки замуж).
7.    Фор¬мальное введение жениха в круг родных невесты посредством особых рекомендательных писем.
8.    Сговор («сговорные церемонии или веселия»): «подчивание», бал, «этикетный и торжественный ужин и питье за оным».
9.    Обручение.
10.    Свадьба («свадебная церемония»): «проводы» невесты родными, ее «прощание» с ними, «выезд из отцовского дому» «в дом свекров».
11.    Церковное венчание.
12.    Встреча новобрачных после венца.
13.    Послесвадебные визиты к родным и знакомым.
Эта конструкция относилась к браку по сговору как нормативной форме заключения брака, в отличие от альтернативного тайного брака (брака «увозом»), осуществление которого тем не менее иногда допускало сохранение отдельных элементов обряда.
Для женского дискурса специфична плюральность обозначений разновидностей браков в зависимости от их движущих мотивов - «брак по расчету», «замужество по выбору родителей», «брак по любви». Вместе с тем самостоятельное значение девичества как «возраста жизни» для становления идентичности обесценивалось его ориентированностью на конечный результат в виде «своевременного» и «успешного» замужества, зачастую не имевшего ничего общего с достижением личностной состоятельности, внутреннего комфорта и эвдемонии.

Анализ зрелости как «возраста жизни» дворянской женщины через антропологические опыты и практики беременностей, родов и лактации позволяет прийти к следующим заключениям. Применительно к российской дворянской среде XVIII – середины XIX в. можно говорить о бытовании родильного обряда, источниками которого служили 1) традиции знатных слоев XVI-XVII вв., 2) отдельные элементы традиции синхронной крестьянской культуры и 3) некоторые рецепированные западноевропейские акушерские новации. При этом основной вопрос, обусловленный дилеммой о легитимации зрелости посредством замужества или рождения первого ребенка, не акцентировался мемуаристками либо ввиду очевидности для них ответа, либо в силу ментальной нераздельности и взаимосвязанности этих жизненных событий. Оба варианта представляются мне в равной степени справедливыми: вступление в «зрелый возраст» посредством замужества имело неотъемлемой целью и смыслом рождение детей, что придавало дворянской женщине социальный вес в глазах, прежде всего, ближайшего родственного окружения, не исключая ее, тем не менее, из числа несамостоятельных, подчиненных членов семейной организации.
Конструкция дворянского родильного обряда XVIII – середины XIX в.:
1.    Период беременности («беременна», «брюхата», «в тягости», «в положении») с пролонгированным удостоверением и запретом на визуальную фиксацию образа женщины. Акцентирование в ходе беременности 3-х рубежей: признака ее возможного наступления в виде отсутствия регул («повреждение женских немощей»), надежного подтверждения при достижении ее середины («половина») и поздней стадии («на сносях»). Отсутствие табу на свободное перемещение в пространстве беременных, специальных ограничений и предписаний в отношении их занятий, питания и одежды.
2.    Период родов («разрешение от бремени», «событие») в домашнем пространстве. Нехарактерность маргинальности пространства родов. Интегрированность в женскую повседневность. Обычай рожать первого ребенка в доме родителей дворянки или ее мужа. Присутствие при родах женщин, вышедших из репродуктивного возраста, из ближайшего родственного окружения роженицы. Отсутствие запрета на присутствие при родах матери. Недопустимость на роды мужа. Отсутствие специальных обрядовых действий, за исключением чтения молитв повитухой-крестьянкой, во время «родовых схваток» («родовые боли», «боли», «мучить»). Универсальность позы роженицы (лежа на спине). Предписание пассивности роженице. Приглашение к роженицам повитух («акушерки», «повивальные бабки», «бабушки»). Помощь повитух дворянкам как при первых, так и при повторных родах. Врачебная помощь дворянским роженицам: от кровопускания в провинциальной среде до применения акушерских щипцов в придворной.
3.    Послеродовой период. Традиция устных и письменных поздравлений с благополучным исходом родов и оповещения об этом широкого круга родственников и знакомых. Обычай проведывания после родов и денежного вознаграждения родильницы как своеобразной «защиты от сглаза». Допустимость участия мужчин в «женском» обряде. Маркируемость пространства родильницы как исключительно «женского». Допустимость для дворянок длительного восстановления после родов и перенесенных послеродовых осложнений.
4.    Период грудного вскармливания. Особый статус новорожденной в дворянской культуре. Практика обрядового «перепекания» больных и слабых младенцев в провинциальной дворянской среде. Материнское кормление грудью как результат культурной рефлексии и внешнего содействия. Альтернатива лактации дворянок в виде естественного вскармливания кормилицами. Удовлетворение потребностей и интересов кормилиц как экстраполяция и проявление материнской заботы о младенце.  
С учетом продолжавшихся в течение всего репродуктивного возраста (совпадавшего с наиболее активным и деятельным периодом зрелости) многократных беременностей и родов можно утверждать, что родильный обряд занимал центральное место в системе обрядов жизненного цикла дворянки и мире женской дворянской повседневности ввиду частой возобновляемости, большой социальной значимости и непредсказуемости исхода: своего рода пограничности между жизнью и смертью. Причем при тогдашнем уровне развития акушерства последняя перспектива была отнюдь не умозрительной. Кроме того, большинство дворянок, исключенных из сферы социальной реализации и самореализации, по неволе, должны были обретать в чем-то ином жизненные смыслы, в том числе и в репродуктивной сфере, которая, вместе с тем, оставалась полем принуждения, отстаивания мужского превосходства и реализации патриархатной власти. Зачастую, относясь без энтузиазма к очередной беременности, женщины воспринимали ее как навязанную ситуацию, которую они не выбирали и не могли изменить.
Анализ субъективных источников показывает, что дворянки переживали опыты беременности и родов, в большинстве своем, как «женщины-жертвы» (выражение М. Перро), а не «женщины, творящие свою судьбу», несмотря на их деятельную практическую активность и непрекращаемость привычных повседневных занятий в период вынашивания ребенка. Одиночные бунты некоторых из них, бравших на себя смелость принимать в это время самостоятельные решения, не оказывали влияния и, уж, тем более, не подрывали принятую форму власти (мужа или отца) в семье. Чаще всего женщины соглашались со своей ролью и отводимыми им «телесными» функциями: беременной, роженицы, родильницы, матери. Причем, все эти антропологические состояния, наделяясь пассивными коннотациями со стороны источника власти в семейном пространстве, по-особому осмыслялись и переживались самими дворянками-мемуаристками, сумевшими, в ряде случаев, оценить их критически по прошествии многих лет и вербализовать свое отношение к ним, тем самым, обретя активность при ретроспективном эмоциональном проживании психологически неблагоприятных ситуаций и позитивном преодолении их негативных последствий для психики.

V.    Перспективы изучения гендерной антропологии:
1.    Плюральность гендеров, «история гендеров».
2.    Самостоятельность гендера по отношению к полу (травестирование, гомосексуальность, трансгендерные практики).
3.    Истории расхождений между полом и гендером.
4.    Запретная антропология дворянской культуры (исследования, посвященные сексуальности, гомосексуальности, бисексуальности, трансвестизму и другим, связанным с гендером и сексуальностью феноменам).
5.    Маргинальная антропология.
6.    «Невидимые» женщины/мужчины.
7.    Новые  репродуктивные технологии.
8.    «Поведение» мужчин и женщин в Интернете.

Литература:

Белова А.В. Женская повседневность как предмет этнологического изучения // VI Конгресс этнографов и антропологов России, Санкт-Петербург, 28 июня – 2 июля 2005 г.: Тезисы докладов / Отв. ред. Ю.К. Чистов. СПб.: МАЭ РАН, 2005. 532 с. С. 284–285.
Белова А.В. Женская повседневность как предмет истории повседневности // Этнографическое обозрение. 2006. № 4. С. 85–97.
Белова А.В. «Четыре возраста женщины»: Повседневная жизнь русской провинциальной дворянки XVIII – середины XIX в. СПб.: Алетейя, 2010. 480 с. (Серия «Гендерные исследования»).
Белова А.В. Женская повседневность как предмет истории повседневности: историографический и методологический аспекты // Российская повседневность в зеркале гендерных отношений: Сборник статей / Ответ. ред. и сост. Н.Л. Пушкарева. М.: Новое литературное обозрение, 2013. 864 с. С. 25–67.
Гапова Е. Гендерная проблематика в антропологии // Введение в гендерные исследования. Ч. I: Учебное пособие / Под ред. И. А. Жеребкиной. Харьков: ХЦГИ, 2001; СПб.: Алетейя, 2001. С. 370-389.
Мифология и повседневность: Гендерный подход в антропологических дисциплинах: Мат-лы научн. конф. (Санкт-Петербург, 19-21 февраля 2001 г.) / Сост.: К.А. Богданов, А.А. Панченко. СПб.: Алетейя, 2001. 400 с.
Мур Г. Феминизм и антропология: история взаимоотношений // Гендерные исследования: Харьковский центр гендерных исследований. 2000. № 5. С. 115-130.
Пушкарёва Н.Л. Гендерные исследования как «поле пересечения» истории и этнологических дисциплин (социальной антропологии, этнографии) // Пушкарёва Н. Гендерная теория и историческое знание. СПб.: Алетейя; АНО «Женский проект СПб», 2007. 496 с. (Серия «Гендерные исследования»). С 343-394.
Рабжаева М.В. Гендерная антропология: концептуальная и институциональная характеристика // Журнал социологии и социальной антропологии. 2002. Т. V. № 2. С. 133-147.



 Автор:
 Прочитали: 497 раз
Распечатать Распечатать    Переслать Переслать    В избранное В избранное

Новости по теме:
  • Международная конференция «Антропология пространства»
  • Программа XIV Санкт-Петербургских этнографических чтений «Торговля в этнокультурном измерении»
  • V конференция Факультета антропологии ЕУСПб «Антропология. Фольклористика. Социолингвистика»
  • Третьи научные чтения памяти К.В. Чистова
  • Конференция «Стратегия государственной национальной политики до 2025 года и ее реализация в Московском регионе» в МДН

    Читайте также:
  • Проект НИР «Восстановление облика павших воинов» Лаборатории антропологической реконструкции ИЭА РАН
  • Вебинар исследовательской группы антропологии инвалидности 7 июля
  • Проект НИР «Восстановление облика павших воинов» Лаборатории антропологической реконструкции ИЭА РАН
  • Видео семинара «Датируя Ирокезию: уточненные временные рамки объединения, конфликта и ранних европейских влияний на северо-востоке Северной Америки» 26 июня
  • Видео семинара «Визуальный нарратив: Опыт работы с Google Arts and Culture» 25 июня

    Вернуться назад
  • ПОИСК
    ИНДЕКС ЦИТИРОВАНИЯ



    Число публикаций на elibrary.ru 12344
    Число публикаций в РИНЦ 11150
    Число публикаций, входящих в ядро РИНЦ 2808
    Число цитирований публикаций на elibrary.ru 120448
    Число цитирований публикаций в РИНЦ 101327
    Число цитирований из публикаций, входящих в ядро РИНЦ 12915
    Индекс Хирша по всем публикациям на elibrary.ru 124
    Индекс Хирша по публикациям в РИНЦ 116
    Индекс Хирша по ядру РИНЦ 19
    q-индекс 209
    i-индекс 18
    Число авторов 413
    Число авторов, зарегистрированных в Science Index 173
    Показатели цитируемости работ сотрудников

    КАЛЕНДАРЬ СОБЫТИЙ
    «« Июль 2020 »»
    Пн Вт Ср Чт Пт Сб Вс
      1 2 3 4 5
    6 7 8 9 10 11 12
    13 14 15 16 17 18 19
    20 21 22 23 24 25 26
    27 28 29 30 31
    10.07.2020
    КНИЖНАЯ ПОЛКА
    © ИНСТИТУТ ЭТНОЛОГИИ И АНТРОПОЛОГИИ РАН 2013—2020